Временное жилище

1.

Пятничный вечер выдался промозглый, наполненный туманом, и поэтому Марк вместо того, чтобы отправиться с друзьями на пиво, лег спать пораньше. Он хотел как следует выспаться, чтобы ночь с пятницы на субботу успела стереть память об офисных проблемах, о череде поздних ужинов между холодильником и телевизором, обо всем, что он собирался сделать за неделю и не успел, а теперь будет собираться снова.

Однако выспаться в субботнее утро не удалось. Марка разбудил долгий звонок в дверь. Натянув халат, он добрался до двери и увидел в глазок соседскую бабу Шуру. Искривленная линзой глазка бабка была не по обыкновению всклокоченной (обычно она собирала свои седые волосы в тугой пучок на макушке) и ее рука вновь тянулась к звонку. Когда трель синтетического соловья вновь полилась по квартире – он много раз собирался сменить звонок, но всегда не хватало времени – Марк открыл дверь.

— Марик, как хорошо, что ты дома! – у ног бабы Шуры стояло ведро с мусором, от которого исходил весьма ощутимый аромат, тут же ударивший Марку в нос.

Марк слегка отступил от двери, а бабуля придвинулась к порогу.

— Что случилось? – поинтересовался он, поправляя полы халата.
— Из дому выйти не могу! – пожаловалась баба Шура. – Уже битый час по этажам хожу, а выйти никак не получается.
— Лифт не работает, что ли?
— Да нет, лифт работает. Выйти нельзя, вот что.

Марк ускоренно анализировал поступавшие от бабки сообщения. То ли она свихнулась на старости лет, то ли…

— Баба Шура, — наконец обратился он к ней, — Вы объясните мне толком, что случилось. Дверь завалило или что?

Бабка, похоже, понимала, что то, что она собирается сказать, прозвучит как полная ахинея. Но все же она напряглась и выдавила:

— Спускаешься до первого этажа, а там опять девятый. Ну, а ниже я уж не пошла – испугалась, сюда вернулась.

Ну, точно, свихнулась бабка.

— А ведро с мусором вы с собой зачем носите? – поинтересовался Марк у бедолажной старушки.

Та воззрилась на ведро с удивлением, а затем поспешно схватила его в руки.

— Это… Это… Мусоропровод забился. А лифт-то, лифт-то работает…

Она что-то твердила еще про лифт и про мусоропровод, пока Марк провожал ее до дверей ее старушачей квартиры, расположенной в торце лестничной клетки. Пообещав бабе Шуре разобраться с возникшей ситуацией, он отправился к себе, чтобы еще немного поспать. За окном все плавало в тумане – идеальные условия для сна. Но только его голова коснулась подушки, как зазвонил телефон.

— Марк, тут херня какая-то. Выйди-ка на лестничную клетку.

2.

Звонил Тема, сосед, живший тремя этажами ниже, то есть на четвертом. С Темой они познакомились как-то в лифте, когда тот изрядно пьяный возвращался из клуба с двумя девчонками и предложил Марку, которого видел почти впервые, помочь разрулить ситуацию. Эта прямота и открытость подкупила тогда Марка, привыкшего наблюдать в своем офисе совсем другой стиль социальных контактов. Поэтому он прощал Теме и его поздние визиты – за сигаретами, за презервативами, за сотней долларов – и его прямолинейные манеры, иногда выводившие его из себя, и все прочие странности, присущие тридцатилетнему холостяку, не брезгующему выпивкой и наркотиками.

Они с Темой во многом были похожи – примерно одинаковый возраст и сходное положение в обществе. Тема работал в банке, Марк – в страховой компании. У обоих было слишком много дел в офисе и слишком мало времени за его пределами. Виделись они не так уж часто – раз в неделю захаживали друг к другу в гости и пару раз случайно встречались у лифта, чтобы обменяться последними новостями: кто кого успел затащить в постель и у кого какой фак-ап случился на работе. Марку такого режима общения хватало – в больших дозах Тему он вряд ли бы смог выносить.

В это утро Тема выглядел как всегда потрепанным. Одет он был в белую майку и синие спортивные штаны, а Марк уже успел сменить свой халат на футболку и джинсы.

— Что стряслось? – спросил он, пожав Теме руку.

На лестничной площадке смердело дешевым табаком – кто-то из соседей снизу уже успел выкурить у окошка утреннюю папироску.

— Я думал, что свихнулся, — ответил Тема, закурив сигарету. – Думал, что от кокса. Да я вроде давно уже не нюхал… И все равно…
— Ну, так в чем дело? – поторопил Марк соседа.
— Лучше ты сам посмотри.

Они сели в лифт, и всю дорогу до первого этажа Марк старательно увертывался от выпускаемого Темой дыма.

— Вот, смотри! – Тема подтолкнул его к выходу на улицу.

Марк толкнул промежуточную деревянную дверь, ржавая пружина скрипнула, и вместо двери, ведущей на улицу, он увидел изгиб лестницы, ведущей вниз. Этого быть не могло – ведь вышли они из лифта на первом этаже. Марк побежал по лестнице, и Тема следовал за ним. Они оказались на девятом этаже своего дома. Это был именно девятый этаж, о чем свидетельствовала и девятка, выполненная зеленой краской по побелке, и номера квартир. Хотя Марк прежде на девятый этаж не захаживал, он без труда рассчитал, что на этом этаже должны быть именно такие номера квартир: сто пятьдесят седьмая и далее.

— Давай спустимся на седьмой, — предложил Марк Теме.

Он хотел сказать «ко мне на седьмой», но не был уверен в точности такой формулировки. Седьмой этаж не вызывал подозрений. Это был тот самый седьмой этаж, на котором он вот уже три года жил в съемной двухкомнатной квартире. Та же банка из-под кофе на подоконнике, почти доверху наполненная окурками, та же надпись на стене у лестницы, та же обожженная чей-то зажигалкой кнопка лифта, та же дверь квартиры, которую он каждый день запирал утром и отпирал поздним вечером.

— Зайдем? – кивнул Тема в сторону квартиры Марка, если это, конечно, была его квартира.

Марк долго возился с замком, затем они зашли. Без сомнения, это была его квартира – хотя бы потому, что ключ подошел к замку. Но и внутри все подтверждало идентичность – мебель из Ikea, ноутбук на столе, скомканная одежда в углу.

Парни вышли на балкон. Хотя на улице было светло, туман не позволял ничего разглядеть – и верхние, и нижние этажи тонули в непроглядной мгле. Тема снова закурил.

— Да, дела… — протянул он. – Похоже, мы в западне.

3.

Это была не совсем западня. Не в смысле, что из нее имелся выход, но в том смысле, что эта западня не ограничивала свободу перемещения: ты мог спускаться по лестнице, а мог подниматься как угодно высоко, и тогда за девятым этажом снова был первый, за первым – второй и так далее, потом снова девятый и снова первый, и так, показалось Марку, без конца. Все это напоминало ему бесконечный туннель, протянутый не по горизонтали, а по вертикали – словно великое множество одинаковых девятиэтажек поставили одна на другую, тщательно нивелировав стыки между ними.

Хорошо, что в этом бесконечном доме работал лифт, правда это относилось не ко всем девятиэтажкам, которые Марк встретил на своем пути, спускаясь вниз. Тогда приходилось идти пешком, и на лестнице он встречал всполошившихся соседей, которым вовсе не нравилось то, что их заперли в колодце, но все-таки нужно жить, да и выжить в этом колодце было не так уж сложно – если у тебя закончилась еда, просто спускаешься на девять этажей ниже и открываешь холодильник в своей (снова своей) квартире. То же относилось и к другим вещам.

Частенько Марку приходилось встречать в своем путешествии и Тему, однако он понимал, что каждый раз это новый Тема, то есть тот, что живет девятью этажами ниже, чем предыдущий. Впрочем, один Тема от другого ничем не отличался, так что проблема идентификации Марка мало интересовала.

Единственное, что его по-настоящему занимало – почему он ни разу не встретил самого себя. Конечно, был и ответ, который подтверждал и Тема, и другие жильцы: это просто невозможно. Ответ лаконичный и всеобъемлющий, с ним не поспоришь. Всякий раз, спускаясь на девять этажей, Марк находил собственную квартиру, в которой не доставало только его. Ну, и хорошо – думал он, не будучи уверенным в том, что готов ко встрече с самим собой. Может, еще несколько пролетов по девять этажей, и он будет готов. А может, и нет.

Спустя какое-то время он перестал считать количество пройденных этажей – эта цифра не имела никакого значения, поскольку не приближала его к выходу из здания. И вот, когда он перестал вести счет, он заметил кое-что очень важное: хотя все «его» квартиры были абсолютно похожи на его квартиру, некоторые различия все-таки имелись. И чем ниже он опускался, тем больше этих различий ему удавалось заметить.

4.

Первым отличием, которое он заметил, стала футболка с черепом. Он отчетливо помнил, когда купил ее – в тот самый день Марк едва не угодил в аварию, возвращаясь на такси в офис после обеденного перерыва. Так вот, эта самая футболка куда-то исчезла и больше не появлялась – когда Марк спустился на один интервал, на два, на три.

Вооружившись блокнотом, он провел небольшую ревизию собственных вещей и, опускаясь ниже, наблюдал за тем, не исчезнет ли что-нибудь еще. Вещи действительно были склонны исчезать. Но кое-что и появлялось. Когда Марк нашел в умывальнике на кухне разбившуюся пару недель назад красную чашку, он понял, в чем дело. Другого объяснения быть не могло, но имевшееся звучало как-то совсем уж дико.

Вещи исчезали в определенной последовательности – в обратном порядке по отношению к последовательности, в которой он их покупал. Точно так же чашка появилась на его кухне в тот самый день, когда ей было суждено разбиться. Получалось, что туннель, по которому он упорно двигался, был составлен не из отрезков, в точности повторяющих друг друга, а из отрезков отличных, каждый из которых соответствовал одному из дней его жизни. Значит, дом устремлен из прошлого в будущее или наоборот – смотря в какую сторону ты двигаешься: вверх или вниз.

Получалось, что ловушка не заперта, и ты при желании можешь проживать день за днем, поднимаясь все выше и выше – в сущности, точно так же, как и в обычной жизни. Правда, в обычной жизни тебе не суждено вернуться в прошлое, даже если ты очень сильно этого пожелаешь. А жильцам этого проклятого дома такое возвращение было под силу. Почему же тогда никто не называет обычное течение времени ловушкой? Нет, это не ловушка, — думал Марк, — это новые возможности, о которых он мог мечтать только в детстве, когда впервые прочитал «Машину времени» Уэллса.

Он вертел в руках красную чашку, сидя на подлокотнике кресла и уставившись в заполненное мглой окно. Что было перед тем, как чашка разбилась? Поднявшись с кресла, он подошел к письменному столу и полистал ежедневник. На одной из страниц он увидел имя «Дина», обведенное шариковой ручкой. Ах да, Дина, как он мог забыть! Последний раз Дина приходила к нему в гости примерно за месяц до того, как он оказался в туннеле.

5.

Дина была девушкой из кафе. Они там познакомились, там он ей несколько раз назначал свидания, там они частенько пили кофе по утрам, когда на что-то большее перед работой не оставалось времени. У Дины была рыжая шевелюра, большая грудь и широкие бедра, а кроме того, она превосходно делала миньет, жадно заглатывая член Марка и умудряясь при этом громко стонать. Секс с ней был превосходен, и за границами постели с ней было довольно легко. Она не нагружала его рассказами о своей работе (Дина работала в женском журнале секретарем), не приставала с расспросами и исчезала как раз тогда, когда это требовалось.

А теперь, когда Марк обнаружил тот этаж, на котором Дина осталась у него в ночь с пятницы на субботу, быть с ней стало еще проще. Если хочешь увидеть ее в своей квартире, спускаешься ниже. Если не хочешь – отправляешься выше, туда, где ее уже нет, или ниже, туда, где ее еще нет. Правда, перемещаясь между этажами, Марк заметил, что теперь Дина встречается в его жизни чаще, чем прежде – по видимому, его возвращения в прошлое как-то повлияли на их отношения, изменив их в лучшую сторону.

В обычной жизни, то есть в той жизни, которую Марк успел прожить, пока его вместе с соседями не заключили в туннель, он расстался с Диной из-за какой-то ерунды, не смог простить ей того, что она как-то не так посмотрела и не то сказала. В общем, произошла обычная мелкая хрень, из-за которой, наверно, чаще всего прекращаются многообещающие романы. Эта мелочь теперь, после бесконечных прогулок по этажам, казалась ему досадной, нелепой и не стоящей внимания. Так он понял, что влюбился в Дину из кафе – спустя множество дней после того, как они расстались и встретились вновь.

Из них двоих только он один был заперт в туннеле, Дина же никаких ограничений, наложенных туннелем не замечала – она могла беспрепятственно выходить из дома и возвращаться снова, рассказывая Марку, кого она встретила по дороге и какая погода на улице. В прочем, Марка погода давно не интересовала, поскольку за его окном всегда простиралась одна и та же туманная мгла. Это не мешало ему использовать подружку в качестве посыльного – если тебе захотелось, к примеру, шоколадного печенья, не проще ли кому-то отправиться в магазин, чем проделывать путь длиной в несколько девятиэтажных пролетов – вниз или вверх. Дине же в субботнее утро никуда выходить не хотелось – она могла часами валяться в постели, хохоча над дурацкими шутками Марка и позволяя ему ласкать свою округлую грудь.

В одно из таких субботних утр Дина сказала ему нечто такое, что заставило Марка совершенно иначе взглянуть на возможности, открываемые для него туннелем.

— Послушай, Марк, — сказала она, — ты ничего не рассказывал мне о своих родителях.

6.

Отец бросил семью, когда Марку было шесть лет. В сущности, он почти не помнил своего отца – в его памяти сохранилось некое существо в очках с толстыми стеклами, которое время от времени приплывало к мальчику из окружающего мира, нарушая суверенную дистанцию ребенка. Но в том, действительно ли это был отец, он не был уверен, а фотографии наотрез отказывался смотреть, в прочем, мама на этом и не настаивала.

У мамы была хорошая работа – она работала поваром в посольстве, и там не только платили нормальные деньги, но и снабжали дефицитными продуктами. Именно снабжали, было известно Марку, поскольку нелегально даже микроскопический кусок осетрины за забор посольства пронести было невозможно. В общем, у Марка было неплохое детство, и закончилось оно, надо полагать, сразу после школы, когда он поступил в институт, чтобы обучиться премудростям менеджмента и тогда же начал работать: сначала охранником в магазине одежды, потом продавцом рекламы в рассчитанной на иностранцев англоязычной газете, потом в одном страховом агентстве, потом в другом, в третьем. Начиная с первого агентства Марк стал снимать для себя квартиру. Жизнь под одной крышей с матерью не то чтобы напрягала его, но некоторым образом сковывала свободу движения: ни девушку привести, ни заявиться домой под утро навеселе. Мама к его переезду отнеслась с пониманием – все-таки взрослый уже, правда, частенько ворчала, что раньше он заходил к ней в гости каждую неделю, а теперь – только раз в месяц, чтобы деньги отдать «на жизнь». Так еще, глядишь, будешь чек по почте пересылать, совсем старуху забудешь, — приговаривала она, ласково дергая сына за чуб.

— Что ты, мама! – каждый раз отвечал Марк, покорно подставляя небритую щеку для поцелуя.

Мама жила в спальном районе на окраине города, куда из центра в вечерний час пик можно добираться и два часа, и три. А когда еще ехать, как не в час пик, если выходишь из офиса в семь-восемь часов? Переждать это забитое автомобилями время – приедешь уже сонный, да и мать рано спать ложится. А ночевать в гостях не останешься – тогда с утра на работу и к обеду не добраться. Существовали, конечно, и выходные, но на выходных накапливалось столько дел, отложенных Марком в течение недели, что втиснуть в этот план встречу с матерью каждую неделю не удавалось. Вот оно, естественное объяснение того, что Марк стал бывать у матери не каждый месяц, а раз в два-три месяца, о чем он основательно пожалел полгода назад, когда мать умерла во сне.

7.

Сказав Дине «скоро вернусь», Марк оделся и вышел за дверь. Ему нужно было собраться с мыслями, но сделать это помешал встреченный на лестнице Тема, с неизменной сигаретой в уголке рта.

— Ну что, Маркус, опять по этажам шляешься? – усмехнулся Тема, которого эта пространственно-временная канитель, похоже, успела основательно достать.
— Да, все шляюсь, Тема.
— Что смурной такой? – поинтересовался сосед. – Хочешь коксу дернуть? У меня тут есть, тремя этажами ниже.

Марк покачал головой.

— Послушай… — начал он, — представь, что есть что-то, что ты мог бы в прошлом исправить.
— В насколько далеком прошлом? – переспросил его Тема.
— Ну, скажем, полгода назад…
— Не, слишком далеко! Так далеко не пошел бы. Ведь лифт не везде работает, соседи все эти под ногами путаются… Да и зачем что-то в прошлом исправлять? Все равно это тут, в нашем доме, никакого значения не имеет, — затянувшись напоследок, Тема бросил окурок под ноги. – Вот, смотри – к примеру, я бросил окурок, а там, — он топнул ногой, — там его уже убрали. То есть, я там его еще не бросил. Короче, ты понял, да?

Он все понимал. Проводив Тему до его этажа и отказавшись от повторного приглашения, Марк отправился ниже. На своем пути он встречал самых разных соседей, много раз он встречал Дину и Тему, много раз, когда дело было под вечер, малолетние наркоманы, тусовавшиеся между третьим и вторым этажом, пытались сшибить у него немного денег на очередную дозу. Он останавливался на ночлег в своей квартире, с Диной или без, чаще без Дины, а утром продолжал свой путь. Несколько раз он застревал в лифте, и тогда подолгу приходилось ждать механика, но Марка было не так уж просто остановить – он знал, куда шел.

И вот прошло множество дней и множество ступенек, что вели вниз, и Марк оказался в том самом дне, когда мать в последний раз приехала к нему в гости. Это было тогда, когда он был особенно занят – времени на дорогу у него не было, проще было заказать семейный ужин в соседнем суши-баре и вызвать для матери такси по телефону. Это была их обычная встреча, и после этого они виделись раза два, не больше – он приезжал к ней, а не она к нему.

Теперь этот вечер уже не был для него обычным. Они много разговаривали, и маму даже пробило на воспоминания о детстве – не о его, Марка, детстве, а о ее собственном. Марк не помнил, доводилось ли ему ранее так много разговаривать с матерью, он в этом был не уверен. Вслед за суши он заказал пиццу, а затем – бутылку сливового вина, снова из суши-бара. От бокала вина мать захмелела и, взглянув на часы (было около полуночи), засобиралась. Марк не хотел отпускать ее так скоро, и они поболтали еще полчаса – теперь уже в роли рассказчика пришлось выступать ему, и он рассказывал маме о своей работе, о Дине, о Теме, о других своих немногочисленных друзьях. Наконец, пришло время вызывать такси, а затем и время расставаться.

Марк не стал провожать маму до такси, поскольку знал, что дом его все равно не выпустит, а посвящать маму в подробности, связанные с туннелем, ему вовсе не хотелось. Поцеловав маму на прощание, он посадил ее в лифт, затем вернулся в квартиру. Хотелось плакать. Марк наматывал круги по своей двушке, натыкаясь то на одну, то на другую стену. Хотелось не просто пустить скупую мужскую слезу, а разреветься во весь голос, как в детстве, что он и сделал, повалившись в кресло у окна и поджав ноги к груди. Он четко понимал, что это его последняя встреча с матерью. И даже если он через какое-то время вновь вернется на этот этаж, все равно это будет последняя встреча, всегда последняя. Нужно было вытереть лицо – рука Марка нащупала какую-то ткань. Это был светло-серый плащ его матери, который та принесла в руках и забыла в кресле. Схватив плащ, словно этот кусок болоньевой ткани заключал в себе что-то безмерно важное, он бросился в двери. Не став дожидаться лифта, поскакал по этажам вниз. Третий этаж, второй, первый…

Марк толкнул дверь. Вместо лестницы, ведущей с первого этажа на девятый, он оказался на улице. Теплая апрельская ночь обдал его свежестью и крепким коктейлем из цветочных ароматов. Такси, конечно, давно уехало. Марк стоял у подъезда, сжимая в руках серый плащ. Туман рассеивался.

© Антон Фридлянд