Интервью

Матвей жил на четвертом этаже старого дома на Подоле, и Владлену Михайловичу пришлось проделать этот путь пешком – дореволюционные архитекторы лифт не предусмотрели. Справившись наконец с одышкой, Владлен Михайлович позвонил в дверь, потом позвонил еще раз. Затем за дверью раздался невнятный шум, кто-то что-то сказал кому-то, кто-то что-то ответил, прозвучали шаги, дверь открылась. Владлен Михайлович увидел Матвея, одетого в измазанные краской джинсы и майку-алкоголичку. Образ художника довершали солнцезащитные очки, которые тот, как было известно, носил, не снимая и татуировки на руках и плечах – вникать в их сюжеты Владлен Михайлович не собирался ни сейчас, ни после.

— Владлен Михайлович, — представился Владлен Михайлович. – Из журнала «Арт-Критик-Ревю».

Вообще-то, Владлен Михайлович прежде был весьма уважаемым искусствоведом, с научными степенями и множеством публикаций в специализированных изданиях. Впрочем, с развалом Советского Союза его обширная библиография стала мало актуальна, как, в общем-то, и сама профессия «искусствовед», как, в принципе, и сам Владлен Михайлович, которому теперь, в его пятьдесят восемь лет, приходилось подвизаться в узкопрофильном журнале, тираж которого заявлялся рекламодателям как пять тысяч экземпляров, но на самом деле и тысяча едва набиралась, если учесть процент типографского брака.

Так вот, Матвею Владлен Михайлович сразу понравился. Башковитый дядька – отметил про себя Матвей, сумев прочитать в облике округлого мужчинки с аккуратной лысиной и продуманной бородкой все его искусствоведческие публикации и научные степени. При этом Матвей все же отдавал себе отчет, что визитер к нему относится совершенно иначе: некий коктейль из неприятия, презрения и брезгливости. Так человек с тончайшим музыкальным слухом должен, наверно, относиться к пьяненькому энтузиасту, вызвавшемуся пропердеть сонату Бетховена в опустевшем под утро баре. Однако ситуация имело место иная: они находились не в баре, время было не утреннее, а полуденное, и некогда уважаемый в узких кругах Владлен Михайлович пришел к одному из самых известных художников страны Матвею Квачу, чтобы взять интервью, о котором условился за неделю.

Дело в том, что Матвей совсем позабыл про это интервью. Одно время он пытался вести записную книжку, но все время терял ее, как и зажигалки, ручки, мобильные телефоны, так что эту затею пришлось оставить: о важных встречах он умудрялся не забыть, а неважные – на то они и неважные. Обычно в двенадцать дня Матвей был уже на ногах, но вчера была суббота и три вечеринки и много рома и потом текила, потом поехали в гости, а гости – это только так называется, а на самом деле – жесткий угар, который угас лишь к пяти утра, не имея больше наркотической подпитки, потом – в стеклянном такси по стеклянному городу, лишняя сигарета на балконе с видом на сонные крыши, провал в небытие, возвращение к жизни, душ, сигарета и настойчиво-неотвратимый звонок в дверь, за которым последовало появление инфернального Владлена Михайловича со своим интервью для газеты «Село и Арт».

— Кофе будете? – предложил Матвей, когда они оказались в гостиной.

Владлен Михайлович посчитал нужным отказаться. Он выбрал кресло, стоявшее не слишком близко к окну, но и не чересчур далеко от двери, присел основательно и достал из кожаного чемоданчика диктофон. Матвей занял место напротив, на диване.

— Ну что, начнем? – предложил Владлен Михайлович, вооружившись также блокнотом и шариковой ручкой.

Наверно, более девяноста процентов всех интервью в мире начинается словами «ну что, начнем?», подумал Матвей. А за этим следует какой-нибудь такой же банальный вопрос. Впрочем, в случае с Владленом Михайловичем были основания надеяться на жесткий интеллектуальный спарринг, а не на вялый гламурный петтинг с безликой и безымянной выпускницей журфака.

— Тогда первый вопрос, — произнес Владлен Михайлович. – Матвей, вы один из самых покупаемых художников в стране. Как вы думаете, в чем причина?

Должно быть, он ждет, что я скажу: потому что я самый конъюнктурный, подумал Матвей. Или что самый талантливый. Пора прекращать давать эти маразматические интервью, сказал он себе. На паблисити они больше не влияют, только забирают время и силы. К тому же, все, что он мог сказать журналистам, он уже сказал в своем первом интервью, и за последние пятнадцать лет информации, которую требовалось бы обнародовать, кроме информации графической, не добавилось. Матвею было тридцать девять, хотя он выглядел немного моложе, вопреки образу жизни, который привык вести, но благодаря постоянному загару и постоянным же солнцезащитным очкам.

— Если позволите, я все-таки сделаю себе кофе, — обратился художник к интервьюеру. – Может, тоже будете?

Владлен Михайлович, поразмыслив над повторным предложением, решил его принять. Матвей вышел на кухню. Там он достал из морозилки бутылку водки, подаренную его другом, художником Цандлером, не признававшим других алкогольных напитков, наполнил стопку. Он мог бы почти дословно воссоздать то свое первое интервью. Не потому, что оно было особенно запоминающимся – просто все последующие интервью строились по такому же принципу, вне зависимости от того, кто находился в кресле интервьюера – прыщавая выпускница журфака или седовласый искусствовед наподобие сегодняшнего гостя. Работа, деньги, личная жизнь, творческие планы. Ну и еще, в самых клинических случаях: что вы хотели сказать своими полотнами? Что сумел, то сказал – неужели не ясно! Про личную жизнь в последнее время спрашивать перестали – Матвей давно жил с Диной Горцевой, тоже художницей, тоже довольно известной. Когда-то они были любовниками, теперь – соратниками, сожителями, друзьями, светскими компаньонами: в общем, чем не жена. После водки обнаружилось, что кофе в доме отсутствует – Дина прикончила его еще вчера, о чем забыла сказать. Матвей вернулся в гостиную. Журналистка по-прежнему сидела в плетеном кресле, неуверенным взглядом скользя по полотнам – завершенным и только начатым, что стояли вдоль стен.

— Извините, но кофе нет, — сообщил Матвей.

Девушка пожала плечами в ответ. Ей было лет двадцать пять, не больше. Судя по одежде и по манерам, из обеспеченной семьи – должно быть, родители рассматривают ее журналистскую карьеру как разминку перед действительно серьезной деятельностью вроде управления PR-отделом папиной агропромышленной фирмы.

— Скажите, Матвей, что вам нужно для счастья? – вернулась она к оборванному на полуслове интервью.

Он задумался: действительно, что ему нужно? Попытался вспомнить какой-нибудь безоблачно счастливый момент своей жизни – память с готовностью выдала ему яркий и четкий флеш-бек: он неспешно едет на мотороллере вдоль гоанского пляжа, близ поселка Палолем, где они с Диной и их другом, художником Денисом Маркиным снимали виллу последние несколько зим. Куда и зачем он в этом воспоминании едет на мотороллере – это неважно, подобные детали счастливые воспоминания не сохраняют, лишь непосредственное ощущение счастья. Пролетают мимо вереницы кокосовых пальм, рыбацкие хибары, яркие пляжные кафе, гашишный дым из гигантского джойнта, зажатого в уголке улыбки, и вся эта залитая солнцем и ромом картина отражается в стеклах его очков, отражается и умножается, и откладывается в секретный файл глубоко внутри головы, который открывается сразу, как только речь о счастье. Но как все объяснить этой милой, в принципе, девочке в ее песочного цвета кофточке, да и нужно ли это все объяснять? Все же интервью, а не исповедь – достаточно ответов расплывчатых, но многозначительных как плевок великого человека на стене исторического здания.

— Одну минуту, я сейчас.

Пройдя сквозь спальню, где спала Дина, Матвей вышел на балкон, скрутил небольшой косяк, чиркнул спичкой. Очертания индийской деревушки возникли в мареве, расстелившемся поверх осеннего Подола, но то была лишь обесцвеченная копия, не сопоставимая с оригиналом, оставшимся за тремя морями. По улице проехал грузовик с надписью «Хлеб» на борту – Матвей вспомнил, что в таких грузовиках помимо хлеба перевозят также и заключенных, чтобы не привлекать внимания к спецтранспорту. Подумал о том, не слепить ли из хлеба зека в натуральный рост – давно собирался заняться лепкой. Потом решил, что эту идею лучше подарить Маркину, а после вспомнил, что уже видел нечто подобное на одном из биеннале. Осторожно прикрыв дверь, чтобы не разбудить Дину, он вернулся в гостиную.

— На чем мы остановились?

Журналисту было лет тридцать – тридцать пять. Впрочем, он относился к тому разряду мужчин, которых будут называть «молодой человек» пока они не выйдут на пенсию. Энергичный, вертлявый, с обильной мимикой, все время жестикулирует, а когда не жестикулирует – вертит в руках диктофон. Таких обычно сложно рисовать, но изображать своего собеседника Матвей и не собирался. Хитрые глаза обрамлены очками в массивной черной оправе, одет неброско, косит под ботана – весьма продуманный образ.

— Матвей, что для вас означает «успешность»?

Видно было, что гостю все равно, у кого брать интервью – у художника, у скульптора или у изобретателя универсального средства от храпа – в любом случае он сумеет продемонстрировать всестороннюю нахватанность и умение виртуозно скользить по нити беседы подобно заезжему канатоходцу. Прежде Матвей людей подобного типа недолюбливал, теперь ему было все равно. По крайней мере, такие люди, так называемые профессионалы, присылают текст интервью на вычитку, хоть и переврут в нем все до последнего слова.

— Извините, сейчас вернусь, — сказал Матвей.

Журналист отложил в сторону диктофон и достал мобильный, собравшись звонить куда-то. Матвей вышел на кухню, где его ждала Дина с Маркиным. Маркин в это время раскладывал на черной тарелке голубоватые полосы кокаина.

— Матюха, ну где же ты ходишь? – спросила Дина, тыча в него свернутой в трубку купюрой.
— У меня интервью – я же вам сказал, чтоб сидели тихо.
— А журналистка нюхать не будет? – хихикнул Маркин.
— Журналист, — поправил его Матвей. – Этот бы не отказался – да кто ему даст!

Друзья рассмеялись, Матвей склонился над тарелкой. Что такое успех – вопрос-то с подвохом. С одной стороны, он успешный художник, кому же, как не ему знать ответ. А с другой стороны, кому, как не ему известно, что успех – это нечто иллюзорное, абстрактное, как идея Бога. То, что можно вообразить, но нельзя достигнуть. Тщетные попытки выразить то, что выражению не поддается – или же может быть высказано, но не им, Матвеем. И даже если ты гениален, а не просто талантлив, то успех и в этом случае придет к тебе с фатальным опозданием. Успех – все равно, что провал, но идешь ты к своему личному неуспеху долго и мучительно, оставляя на своем пути лишь полотна, что не могут и не должны быть поняты – ни апатичной публикой, ни высоколобыми арт-критиками, ни даже автором. Матвей вернул Дине долларовую трубку, чмокнул подставленную щеку и вернулся в гостиную, где его дожидался Владлен Михайлович, чтобы продолжить безнадежно затянувшееся интервью.

© Антон Фридлянд