Цунами в Венеции

Александру Ройтбурду         

Проснулся в районе обеда с жуткой головной болью. Биеннале закончилось вчера, а Венеция продолжается за окном моего номера, не мною оплаченного и не мною выбранного. Не представляю, каково это жить в Венеции – здесь должно быть хорошо умирать. Не хуже, чем на Васильевском острове, где собирался умереть Бродский, похороненный затем на венецианском кладбище, что на острове Сан-Микеле. А еще здесь хорошо получается страдать похмельем – особенно в конце ноября. Полдюжины бокалов шампанского, несколько коктейлей Беллини и неопределенное количество водки – все это по нарастающей было выпито мною на вчерашней вечеринке по случаю закрытия биеннале. Так что удивляться сегодняшнему состоянию организма не приходится. Впрочем, я и не удивляюсь.

Закутавшись в гостиничный халат с пафосным вензелем на груди, подхожу к окну и, распахнув его, впускаю внутрь промозглую волну, затем закуриваю. Из номера для некурящих открывается вид на канал, по которому проносится моторная лодка с сидящим на руле стариком в ярко-желтой куртке. Врут, что от венецианских каналов несет тиной и затхлостью. Единственный аромат, который я ощущаю – это запах масляных красок и резкое амбре очистителя. Обонятельная галлюцинация – думаю я: слишком много живописи в последнее время. За обонятельной галлюцинацией следует галлюцинация зрительная: отходя от окна, боковым зрением я замечаю гондолу с двумя обнаженными девушками – этот силуэт складывается из завитков оставленных моторкой волн и тут же рассыпается белесыми брызгами. Сюжет какой-то картины, не помню какой. Потушив окурок в мраморной раковине, я забираюсь под душ, чтобы смыть с себя долгий вчерашний день. Сегодняшний день обещает быть таким же долгим – хорошо, что половину его я провалялся в забытье.

Сегодня в восемь мне предстоит отправиться на вечеринку к Цвинтарю, моему ключевому клиенту и одному из самых известных деятелей современного искусства. Нет, он не художник – он покупатель. А я, как вы, должно быть, уже догадались – продавец. Арт-дилер, другими словами. И так же как и драг-дилеры я следую незыблемому правилу – не подсаживаться на свой товар. На стенах моего дома нет ни одной картины, хотя людям моей профессии часто приходится получать в подарок предметы искусства. Но те, кто шьет дорогие костюмы, предпочитают носить джинсы, те, кто продает подслащенную газировку, отдают предпочтение шампанскому, а владельцы транснациональных фастфудов вместо гамбургеров заказывают на обед лобстеров. Не то чтобы я относился к современному искусству с презрением или высокомерием – тут другое. Просто когда пропустишь сквозь свои зрительные нервы несколько сотен полотен за день, невольно соглашаешься со словами Станислава Лема: «Нынешнее искусство одним прикосновением кисти лишает серьезности всякий предмет. Как утопающий оно хватается буквально за все – и вместе со схваченным идет ко дну на глазах у спокойно скучающих зрителей».

Итак, расскажу вам о господине Цвинтаре. Этот человек вышел на меня через моего друга, Артема. Тема Сафонов – мой дружбан детства, ныне преуспевающий бизнесмен. То есть, настоящий бизнесмен, а не такой раздолбай как я. Его контора осуществляет финансовый аудит, и за восемь лет, что Тема там работает, он успел дослужиться до звания партнера, что, как я понимаю, страшно круто по всем раскладам. О том, что дела у Темы идут неплохо, я сужу по внешним, но весьма конкретным признакам: «Пол Смит» — «Лонжин» — «Ауди» — лофт в центре – Сент-Мориц – озеро Комо. Если же спросить самого Артема, как его дела, то в ответ он непременно разведет нытье на тему, что, мол, весь в долгах и кредитах, на фирме полный бардак, затяжной финансовый кризис разродился очередной волной, а региональные кланы с усиливающимся остервенением тянут на себя одеяло. Но речь сейчас не о моем друге и его мнимых проблемах, а о Феликсе Цвинтаре, визитку которого Артем как-то протянул мне за обедом. «Президент благотворительного фонда «Перерождение» — прочел я на карточке под кладбищенской фамилией.

— Хочет затариться работами Сандлера под завязку, — сообщает Тема, указывая на визитку.
— Сандлер очень вырос в цене за последний год, — включаю я арт-дилера.
— Думаю, его это не колышет, — отвечает Артем.
— А почему он не обратится к… — я называю фамилию своего конкурента, с которым Сандлера связывают более тесные деловые отношения, чем со мной.
— По его словам, он считает тебя лучшим, — слышу я в ответ. – Этот Феликс тащится от современного искусства и давно хотел поработать именно с тобой.

Это звучало не только лестно, но и обещало неплохой заработок. Как выяснилось на следующий день, когда я встретился с Цвинтарем у него дома, его аппетиты не ограничивались работами Миши Сандлера. Жилище моего нового клиента располагалось в центре города и благодаря снесенным перекрытиям занимало почти целый этаж. С первого взгляда на это жилище и на его обитателя, я понял, что передо мной – цунами-серфер. Это меткое определение, придуманное Темой Сафоновым, нуждается в разъяснении. Есть такие люди, преимущественно богатые, которые к своим сорока, а то и к тридцати годам, успели перепробовать все и от всего утомиться. Таких людей уже почти ни от чего по-настоящему не прет – ни от наркотиков, ни от власти, ни от покупок. Тогда они находят тот единственный раздражитель эмоций, который по-прежнему способен оказывать на них воздействие, и отдаются ему полностью, абсолютно. Это может быть секс, путешествия, антиквариат, конная езда, эзотерика, экстремальные виды спорта – да что угодно. Но от частого употребления избранная ими разновидность допинга неумолимо утрачивает свою свежесть, и им ничего не остается, кроме как постоянно увеличивать дозу, наращивать обороты. Так вот, если такой человек увлечется, к примеру, серфингом, то он не успокоится, пока не оседлает верхом на доске волну цунами, пусть ради этого и придется погибнуть. Допингом Феликса Цвинтаря было современное искусство. Теряющиеся в бесконечной перспективе стены его квартиры были завешаны сотнями полотен, в которых я без труда признал работы живописцев из первой десятки. Не меньше картин, еще не нашедших свое место в галерее, служившей Феликсу местом обитания, стояли на полу, прислоненные к стенам, многие из них еще были замотаны в крафтовую бумагу. Где-то в глубине квартиры звучали женские голоса, но их обладательницы так и не показались.

Наша первая встреча продлилась не более десяти минут, но этого времени мне вполне хватило, чтобы изучить собеседника. В облике господина Цвинтаря было что-то, уж простите мне излишний романтизм, демоническое. Смуглый, темноволосый, со сверлящим взглядом и не к месту активирующейся мимикой – он держался вальяжно и самоуверенно, но не только потому, что встреча проходила на его территории, на фоне развешанных на стенах сотен тысяч долларов. Думаю, он так же быстро прочитал меня, как и я его, и по-видимому остался удовлетворен считанным кодом, поскольку сразу же перешел к делу. Нужно сказать, когда речь заходит о делах, поразить меня достаточно сложно. Мне приходилось принимать заказы и на «что-нибудь в алых тонах, примерно два на три» и на «какую-нибудь обнаженку, но не слишком пошлую – это для детской». Но с заказом того типа, который озвучил Феликс, мне приходилось сталкиваться впервые. Мой собеседник хотел, ни много ни мало, приобрести все полотна, которые будут представлять нашу страну на очередной Венецианской биеннале. То есть речь шла не только о работах Сандлера (а он-то в Венецию точно должен был поехать – в этом сомнений не было), но обо всех художниках, чьи полотна войдут в экспозицию. Скульптуры, инсталляции и видео-арт заказчика не интересовали, но это облегчало задачу совсем не намного.

Когда я поделился с клиентом своими опасениями по поводу осуществимости этого предприятия, он только пожал плечами и выписал первый чек – как он сам сказал, для затравки. Вслед за этим последовало множество других чеков, украшенных запоминающимся шизофреническим росчерком этого человека. Это был самый настоящий вызов для меня, и забегая вперед, скажу, что я с этим испытанием успешно справился. Помимо немалых сумм, которые были уплачены собственно за полотна, сотни тысяч долларов ушли на подкуп кураторов, на пьянки с художниками, на подарки их любовницам и любовникам, на откаты галеристам и арт-дилерам. Почти полгода я собирал эту не укладывающуюся в голове мозаику, но в итоге дело было сделано – на следующий день после закрытия биеннале все представленные в отечественном павильоне полотна должны были отправиться в коллекцию Феликса Цвинтаря. По этому случаю безумный коллекционер устраивал сегодня вечеринку в специально арендованном палаццо – здесь же, в Венеции. Естественно, я был приглашен, и избежать данного мероприятия не было никакой возможности.

Помимо работ Миши Сандлера коллекция моего клиента пополнилась полотнами Севы Херсонского, Дины Горцевой и Матвея Квача. Как нетрудно догадаться, эти четверо входят в десятку самых известных современных художников страны. О Херсонском могу сказать не многое, кроме того, что он – гениальный художник и скульптор, за последние пару лет не создавший ничего достойного внимания. Человек, поставивший себе цель пронюхать свой талант и этой цели почти достигший. Гораздо более примечательный в человеческом плане персонаж – Миша Сандлер. Начнем с того, что Сандлер на сегодняшний момент – самый дорогостоящий украинский художник из ныне живущих. Когда я говорю «самый дорогостоящий», я имею в виду ту прошлогоднюю историю, когда полотно Сандлера «Венера во мхах» было продано на аукционе в Женеве за 125 000 евро. Поговаривали, что картину приобрел некий консорциум, в который якобы входил и сам автор (к слову, и мне приписывали участие в этом гешефте, но я тут не при делах), так что ценовой рекорд вроде бы не совсем честный. Но, хорошо зная Сандлера, могу утверждать, что он не стал бы участвовать в подобных аферах, хотя и является аферистом по натуре.

Родился Миша почти пятьдесят лет назад во Львове, и когда ему было двадцать пять, он был полноправным участником художественного объединения «Каббалисты Лемберга», помимо прочего известного своими скандальными акциями. Так, например, «каббалисты» принимали душ из бычьей крови на площади Рынок, установили и затем сожгли соломенный памятник Максиму Горькому (про фестиваль «Бернинг Мен» тогда, естественно, никто не слышал), ну и все остальное в том же духе. В свободное от арт-манифестаций, гулянок и попоек время участники объединения занимались фотографией и пописывали картины. К середине девяностых, когда почти все остальные «каббалисты» уже успели спиться или сторчаться, переехавший в Киев Сандлер был весьма известным андеграундным художником, за полотна которого знающие коллекционеры-эмигранты выкладывали по несколько сотен долларов, а иногда и тысячу – суммы для тех времен просто заоблачные. Но Мише этого было мало – наверно, все же не сотен, а внимания к своему творчеству, и в 97-м году он уехал в Израиль. Сразу же по прибытии в аэропорт Бен-Гурион он был радушно принят в круг тель-авивской русскоязычной богемы, и быстро понял, что круг этот куда уже киевской, да и львовской андеграундной тусовки. В 99-м Сандлер переместился в Америку, где прожил пять лет, много работая и даже успев отметиться в МОМА. А в 2004-м году он вернулся в Киев, будучи художником с интернациональной известностью и довольно скромными бытовыми амбициями.

Все, что нужно Мише для полного счастья – пара друзей, восторженная любовница лет на тридцать моложе его самого и запотевшая бутылка водки, только что из холодильника. Обычно эта бутылка откупоривалась в студии художника на Кловском спуске, потом, когда заканчивалась и водка, и вино, и виски, компания перемещалась в ближайшую распивочную, обрастая при этом новыми участниками, и вслед за этим Сандлера можно было встретить за стойкой заплеванного арахисовой шелухой круглосуточного паба, в окружении пары-тройки юных поклонниц и нескольких собутыльников самого разного масштаба: от видного московского арт-куратора до алкоголика-басиста из давно распавшейся подпольной рок-группы. Несмотря на присущую Мише органичную простоту в общении и почти полное отсутствие снобизма, ему удается удерживать невидимую дистанцию вокруг себя, даже находясь на переполненном зеваками вернисаже или в шумном баре. Стоит добавить, что его полотна совсем не похожи на него – экспрессивные, почти что истеричные, воздействующие не только на зрительные нервы, но и на еще какие-то, обычно незадействованные органы восприятия… Опа, я, кажется, скатываюсь к слогу арт-критиков – это значит, что пора переходить к другим авторам – Дине Горцевой и Матвею Квачу.

Совместное упоминание этих художников уместно в первую очередь по той причине, что они – пара. Если мне не изменяет память, то даже одногодки – познакомились в художественной академии. Оба довольно рано поняли, что правильный PR и целевые знакомства могут дать куда больше любых академий. Им лет по тридцать восемь, Квач выглядит чуть моложе, Горцева – чуть старше. На двоих у них дюжина персональных выставок, десятки работ в зарубежных коллекциях и сотни интервью – как для специализированных изданий, коих единицы, так и для таблоидов, коих тьма. Они прекрасная пара, если можно отнести такое определение к двум вечно пьяным или обдолбанным фрикам, которые последними уползают с любой вечеринки и пытаются склонить к групповухе всех вокруг, кто еще способен двигаться. При этом и Квач, и Горцева – исключительно талантливые художники, жаль только, что излишне коммерциализировавшиеся. Под этим чудовищно длинным словом я подразумеваю ту творческую остановку, которую совершает художник, когда ему кажется, что он нашел свою главную, наиболее удачную тему, вместо того, чтобы продолжать поиски. Для Дины такой темой стала лесбийская, для Матвея это, скажем так, урбанистическая психоделика, которую он плодовито воплощает и в живописи, и в фото-коллажах. Квач любит конструировать деформированные городские пейзажи, Горцева воспевает женскую плоть с порнографическим, то есть гиперреалистическим вниманием к деталям. Изображаемые ею женщины могли бы населять города, которые пишет ее дружок. Они не женаты, ибо незачем, у них нет детей, так как некогда, при этом всюду они появляются вместе и на любой вечеринке соревнуются в том, кто кого перепьет и кто более эпатажную выходку отмочит. И хотя по количеству поглощаемого алкоголя Дина оставляет Матвея далеко позади, по части эффектных номеров он уверенно лидирует, добившись превосходства с помощью члена, извлеченного из ширинки во время церемонии награждения “Art Ukraine”.

Размышляя о непростых судьбах украинских художников, я кое-как привел себя в порядок, оделся потеплее и вышел из отеля, чтобы пообедать. Пытаясь найти нетуристическое заведение, я довольно быстро перестал понимать, куда бреду, но вскоре вырулил к неприметному ресторану, двери которого прятались во внутреннем дворике с неработающим фонтаном посередине. Ресторан был почти пуст – из дюжины столиков заняты были лишь три или четыре. Заметив за одним из них своего клиента Цвинтаря, я даже не удивился. Сегодняшний день проходил под знаком этого человека (как впрочем и последние полгода), так что это его появление на моем пути было вполне закономерным. Феликс, сидевший за столиком в компании двух девушек – блондинки и брюнетки, классика – жестом пригласил меня присоединиться к ним. Я заказал уже не помню что и принялся разглядывать двух нимф, стараясь при этом следить за тем, что говорил их патрон, походя расправлявшийся с вазой морепродуктов. В памяти сохранились лишь несколько фраз. Их я и приведу здесь, не особо заботясь о том, что собеседник говорил в действительности, а что домыслило мое воображение.

«Помогая художникам, мы уничтожаем искусство» — говорил он. «Вот так парадокс!» — думал я, украдкой посматривая на брюнетку.

«Смысл жизни, конечно же, заключается в экспансии, но всякая экспансия имеет свой предел…» — говорил он. «Какая глубокая, а главное – свежая мысль», — думал я, углубляясь взглядом в декольте блондинки.

«Власть и влияние не тождественны. Вот вы, к примеру, оказываете определенное влияние на своих художников, но при этом не располагаете властью над ними. Что касается меня, то меня больше привлекает именно влияние, а не власть…» — говорил он. «Интересно, — думал я, – кем эти девушки ему приходятся? Просто подруги? Любовницы? Содержантки?»

Так и не получив ответа на интересовавший меня вопрос, я попытался заплатить за свой обед, получил категорический отказ и откланялся, унося с собой образ брюнетки: тонкие черты лица, глаза с чертовщинкой, издевательская усмешка… Она относилась именно к тому типу женщин, которые всегда покоряли меня даже тогда – особенно тогда – когда не было ни малейшего шанса даже прикоснуться к ним. После получасового блуждания вдоль каналов я наконец доплелся до отеля, в холле которого встретил Севу Херсонского, тоже судя по всему вернувшегося с прогулки.

Выглядел Сева на удивление свежо – будто не с ним я бухал прошлой ночью, а с его восковой копией, а он в это время безмятежно сопел в кроватке, выпив перед сном кефира. Только глаза спрятал под темными очками – ну да, понятно. На Херсонском – застегнутая на две пуговицы цветастая рубашка с острым воротником и неизменные измазанные краской джинсы плюс вьетнамки – да, в ноябре месяце! Рукава рубахи закатаны, так что можно увидеть татуировки на запястьях, которые я видел уже миллион раз: на левой руке – православный крест, шестиконечная звезда и исламский полумесяц, на правой – короткое непечатное слово большими буквами. Это скорее не татуировки, а наколки, поскольку выглядят так, словно их накололи ржавым гвоздем – эффект, которого удастся достичь не в каждом тату-салоне. Маргинал хренов.

— В общем, такая тема, старик… — Сева будто продолжает ранее начатый разговор. – Хочу сделать серию масштабных инсталляций – когда будем в Киеве, могу показать эскизы. Единственная проблема – бюджет. Я вот подумал, может, ты разведешь своих лошков на инвестицию в размере тридцатки баксов, а мы за это отстегнем им пару работ без очереди…

Я уже говорил, что Херсонский – не только художник, но еще и скульптор. Единственная проблема даже не в том, что для реализации очередной задумки ему не хватает тридцати штук, а в том, что он уже по меньшей мере год ничего не создает.

— Тема такая, — вещает дальше Херсонский. – Art for money. Искусство ради денег.
— Чего? – переспрашиваю я.
— Ну, смотри: актуальное искусство – это то, что хорошо продается в настоящий момент, верно?

Киваю в ответ, пытаясь протиснуться к лифту, но Сева перегораживает мне дорогу.

— Казалось бы, художник должен указывать выход из глобального супермаркета, а вместо этого он заманивает покупателя в свою собственную лавку, где предлагает затариться новыми тенденциями и заодно прикупить немного хорошего вкуса.

Эту песню я уже слышал, но не перебиваю.

— В общем, искусство сегодня – это прежде всего деньги. Большое искусство – большие деньги, соответственно.
— Концепция понятна, — говорю я. – А нельзя ли поконкретнее?
— Хочу делать инсталляции из денег.

Должно быть, на моем лице написан большой вопросительный знак – Сева решает пояснить свои слова:

— Представь себе, к примеру, барельеф Джорджа Вашингтона, сложенный из стодолларовых купюр. Купюры сворачиваем в трубочки – из них все и делаем.

Пытаюсь вспомнить, видел ли я что-то подобное. Энди Уорхолл не раз использовал деньги в качестве объекта – больше ничего в голову не приходит.

— А еще я хочу сделать нефтяную вышку из долларов. Но для этого потребуется гораздо больше купюр.
— Какой высоты вышка? – уточняю я.
— С человеческий рост, — с довольным видом сообщает Херсонский.
— А ты не думал использовать какой-то более дешевый материал? Ну, например, отечественную валюту… Или, еще лучше, белорусскую.
— Не, это не круто, — качает головой Сева.
— А что еще планируется? – уточняю я. – Ну, кроме масштабных инсталляций из стодолларовых купюр?
— Хочешь, я расскажу все по порядку? — предлагает Сева и, не дождавшись ответа, продолжает. – Я уже все придумал. На входе будет стоять сити-лайт с передней плоскостью, выложенной стодолларовыми купюрами…

Дались ему эти стодолларовые купюры!

— И каждый входящий на выставку сможет нажать на тумблер, чтобы его включить. Представляешь себе – свет денег!

Я, честно говоря, не до конца представляю, но продолжаю слушать.

— Так вот, — говорит Сева, — там будет еще барельеф Джорджа Вашингтона…
— Ты уже говорил про барельеф, — перебиваю я.
— Это другой барельеф. Этот я хочу сделать из металлокерамики. Вашингтон будет как на купюре, в зеленых полосках, все такое. Только у него будут такие металлокерамические зубы… — он оскаливается.

Пытаюсь вообразить себе Вашингтонский оскал, но Севу уже несет дальше.

— Еще хочу сделать трехметровую свинью-копилку со вставленной в прорезь банковской карточкой, — сообщает он.
— Ты идешь на вечеринку к Цвинтарю? – пытаюсь я сменить тему разговора.

Сева на вечеринку не приглашен, но его это, похоже, совсем не волнует. Всю дорогу в лифте он парит мне свою трехметровую свинью, и чтобы прекратить все это я на полуслове трусливо ретируюсь за дверь своего номера. Смотрю на часы – в палаццо нужно быть через полтора часа. Этого времени мне с лихвой хватит, чтобы проверить почту, побриться, напялить смокинг и добраться до места.

Все, что происходило на вечеринке, видится мне теперь словно сквозь туман. Какие-то люди, какие-то маски, которые вручали на пороге всем входящим, какие-то замысловатые коктейли и хитро заверченные закуски, по вкусу которых невозможно было разобрать, что ты ешь. Цвинтаря не видно, как не видно и двух его подруг. Блуждая по палаццо, который внутри оказывается куда более просторным, чем казался снаружи, я оказываюсь в небольшом зале с зодиакальными фресками на стенах. Кроме меня здесь находятся две пары – постарше и помоложе. Все они прячут лица под масками, но по обрывкам разговоров и другим подсказкам можно утверждать, что взрослая пара – родители молодого человека, а девушка рядом с ним – его невеста. С родителями он разговаривает неохотно, но уважительно, невесту же постоянно тискает за руку, словно говоря: еще немного, и свалим отсюда, заедем в пару клубов, набухаемся, а потом в отель трахаться. Мне становится интересно, как родители относятся к избраннице их сына, и я начинаю прислушиваться к разговору, с индифферентным видом уставившись на монитор с медитативным видео, вставленный в золоченую раму на стене.

— Сейчас очень неспокойное время, — продолжает отец семейства обращенную к сыну речь. – Мы должны особо тщательно следить за репутацией семьи…
— Папа, мы ничего не сделали!
— Не перебивай. Ладно, клубы, ладно, вечеринки. Но то, что ты со своими друзьями вытворил на прошлой неделе…
— Мы ничего не сделали, — повторяет свою мантру сынуля, еще крепче сжимая в кулаке руку хрупкой подружки.
— По-твоему это ничего? – голос отца спокоен и строг. – Давай я тебе напомню. Вы напились в этом, как его…
— «Скай-бар», — подсказывает мамаша, на секунду оторвавшись от SMS-чата.
— Точно, — продолжает отец. – Потом вы все залезли в машину к этому, как его…
— К Гарику, — говорит мамаша.
— Да, к Гарику. Потом вы разогнались до ста двадцати и выехали на встречную полосу. И все это на Крещатике!
— Это было ночью, — угрюмо бурчит сынуля.
— Ты что, дебил? – голос отца все так же спокоен. – Ты был за рулем в нетрезвом виде, превышение скорости, создание аварийной ситуации, да еще полная машина обдолбанных дружков. С ментами, к примеру, можно договориться, хотя, честно говоря, устал уже договариваться. А если бы какой-нибудь журналюга весь этот цирк на мобилку заснял?
— Никто не видел, — бубнит сын, потупив взор.
— Ладно, на сегодня хватит, — оттаивает папаша. – Но учти, мой дорогой, это было последнее китайское предупреждение. Если еще раз что-нибудь подобное случится – отберу машину, будешь на троллейбусе ездить.
— Гы-гы, на троллейбусе! – подает голос подружка распекаемого отрока – судя по всему, для нее это шутка вечера.
— Что смешного, Аллочка? – уточняет отец семейства.

Аллочка смущенно краснеет под маской.

— Папа, можно мы поедем? – спрашивает парень, между делом поглядывая на часы тысяч за пятьдесят.
— Куда? – интересуется мамаша, хотя вопрос сына предназначался не ей.
— В клуб, — отвечает сын.
— В какой еще клуб? – мамаша не отрывается от своего мобильника.
— В «Музеум», с ребятами, — говорит Аллочка.
— «Музеум»? Это клуб так, что ли, называется? – спрашивает отец.

Детишки кивают.

— Мы в вашем возрасте в настоящие музеи ходили, а не в клубы, — выдает мамаша предсказуемую фразу.
— Да хрен ты ходила в музеи! – неожиданно взрывается ее супруг. – Ты вон даже Лувр на шопинг променяла, сколько тебя ни уговаривал! В музеи она ходила! Ага!
— Ну, так мы пойдем? – мнется сынуля.
— Идите уже! – отмахивается отец, и парочка тут же исчезает.
— Можно без этих публичных сцен? – привычно произносит мамаша.
— Какие публичные сцены? Здесь только мы с детьми, — он замечает меня. – Ах, да… Добрый вечер!

Последние слова относятся ко мне – я салютую в ответ бокалом.

— Извините за эти семейные разборки… — искренне просит мужчина в маске ворона.

Я только теперь замечаю, что его жена носит маску совы – обе маски украшены аутентичными перьями.

— Да без проблем, — отвечаю я.
— Вы без маски, — замечает мой собеседник.

Да, точно, маска где-то потерялась.

— Мне тоже весь этот маскарад не по душе, — признается он. – Но знаете, предписанный дресс-код – приходится соответствовать…

Я вижу за маской умные и внимательные глаза, которые устремлены на мое незащищенное лицо.

— Может быть, вы мне расскажете, что здесь будет? – беру я быка за рога.
— А вы не знаете? — удивляется «ворон».
— Честно говоря, нет.

Собеседник смотрит на меня еще внимательнее.

— Будем приобщаться к искусству, — после долгой паузы произносит он, и из-за маски, скрывающей его лицо, я не могу понять, то ли он ерничает, то ли говорит серьезно.

Ситуацию спасает появление в зале брюнетки, с которой я обедал сегодня в компании хозяина вечеринки. Ее лицо, как и мое, без маски, правда, она держит ее в руке.

— А, ты здесь! – обращается она ко мне словно к старому знакомому. – Феликс просил тебя найти. Идем скорее – сейчас все начнется.

Она берет меня за руку, и не успев выяснить, что же именно должно сейчас начаться, я покорно иду за ней. Семейная пара устремляется за нами, следуя на некотором расстоянии. Мы поднимаемся по лестницам, которым я вскоре теряю счет, проходим сквозь анфиладу залов и, наконец, оказываемся в неожиданно тесной комнатке, почти полностью занятой овальным столом, вокруг которого уже расселись около дюжины гостей, все в масках. За столом пустуют лишь четыре места. Мы с брюнеткой занимаем два из них. Пара, следовавшая за нами, тоже усаживается. Насколько я понимаю, это избранные из избранных – десятая часть гостей, приглашенных на сегодняшнюю вечеринку. В одной из масок – это длинноносая физиономия Доктора Чумы – я по манере держаться узнаю Феликса. Кто-то протягивает мне маску – ту самую, что я обронил прежде в одном из залов. Послушно надеваю ее. Доктор Чума, одобрительно кивнув мне, подает знак кому-то, кто находится за периферией зала. Из темноты выходят четверо крепких парней в масках Вольто и водружают на стол огромное овальное блюдо из серебристого металла, почти закрывающее собою столешницу. Вслед за этим они же заносят в зал полотна, в которых я тут же узнаю экспозицию завершившегося биеннале – Сандлер, Херсонский, Горцева и Квач. Полотна складывают на подносе высокой стопкой – так, словно речь идет о слоях вафельного торта, а не об астрономически дорогой коллекции современного искусства. Никто не издает ни звука. В руках у Феликса появляется бутылка абсента, и он, глотнув из горла, для чего ему пришлось приподнять маску, начинает говорить.

— Слишком много искусства создается каждую минуту, и в этот самый момент. Стремительно возрастая в цене, оно в то же время так же стремительно утрачивает свою ценность. Мы должны сложить священный костер из лучших творений дня сегодняшнего, чтобы впустить в мир творения дня завтрашнего, которые предстоит сжечь уже нашим потомкам. Тот, кому не дано творить, способен создавать простор для творчества, очищая мир от искусства и поддерживая тем самым художников – как на материальном, так и на духовном уровне. Лучший способ ощутить тепло, исходящее от прекрасной картины – это сжечь ее. Лучший способ сохранить что-то в памяти – когда это что-то умирает на твоих глазах. Искусство не должно принадлежать ни народу, ни отдельным личностям. Оно может и должно принадлежать лишь себе самому и возможно это лишь в том измерении, где нет ни художника, ни зрителя…

Следом за этим он выплескивает содержимое бутылки прямо на груду картин. Кто-то вскрикивает – кажется, это я. Чиркнув спичкой, Доктор Чума бросает ее на полотна, и коллекция мгновенно превращается в бушующий костер. Жар огня, от которого наши лица спасают лишь маски, делает эту фантасмагорическую картину реальной. Я чувствую, как брюнетка сжимает мою руку под столом и понимаю, насколько она в этот момент возбуждена.

Хозяин вечеринки подходит к большому двустворчатому окну и, распахнув его, кивает своим четверым вассалам. Подхватив блюдо с пылающими полотнами, они опрокидывают его в оконный проем, и картины, догорая в воздухе, летят в воду канала. Последней в темноте исчезает полуистлевшая работа Сандлера – «Цунами в Венеции». Две обнаженные девушки в гондоле на фоне пожирающей город волны до небес.

© Антон Фридлянд